Зотая поэзия. Литературный портал
Древний Мир
Поэты эпохи Возраждения
Европейская классика
Восточния поэзия
Японская поэзия


Генрих Гейне

 
 

Вознесение


На смертном ложе плоть была, А бедная душа плыла Вне суеты мирской, убогой — Уже небесною дорогой. Там, постучав в ворота рая, Душа воскликнула, вздыхая: «Открой, о Петр, ключарь святой! Я так устала от жизни той... Понежиться хотелось мне бы На шелковых подушках неба, Сыграть бы с ангелами в прятки, Вкусить покой блаженно-сладкий!» Вот, шлепая туфлями и ворча, Ключами на ходу бренча, Кто-то идет — и в глазок ворот Сам Петр глядит, седобород. Ворчит он: «Сброд повадился всякий — Бродячие псы, цыгане, поляки, А ты открывай им, ворам, эфиопам! Приходят врозь, приходят скопом, И каждый выложит сотни причин, — Пусти его в рай, дай ангельский чин... Пошли, пошли! Не для вашей шайки, Мошенники, висельники, попрошайки, Построены эти хоромы господни, — Вас дьявол ждет у себя в преисподней! Проваливайте поживее! Слыхали? Вам место в чертовом пекле, в подвале!..» Брюзжал старик, но сердитый тон Ему не давался. В конце концов он К душе обратился вполне сердечно: «Душа, бедняжка, ты-то, конечно, Не пара какому-нибудь шалопаю... Ну, ну! Я просьбе твоей уступаю: Сегодня день рожденья мой, И — пользуйся моей добротой. Откуда ты родом? Город? Страна? Затем ты мне сказать должна, Была ли ты в браке: часто бывает, Что брачная пытка грехи искупает: Женатых не жарят в адских безднах, Не держат подолгу у врат небесных». Душа отвечала: «Из прусской столицы Из города я Берлина. Струится Там Шпрее-речонка, — обычно летом Она писсуаром служит кадетам. Так плавно течет она в дождь, эта речка!.. Берлин вообще недурное местечко! Там числилась я приват-доцентом, Курс философии читала студентам, — И там на одной институтке женилась, Что вовсе не по-институтски бранилась, Когда не бывало и крошки в дому. Оттого и скончалась я и мертва потому». Воскликнул Петр: «Беда! Беда! Занятие это — ерунда! Что? Философия? Кому Она нужна, я не пойму! И недоходна ведь и скучна, К тому же ересей полна; С ней лишь сомневаешься да голодаешь И к черту в конце концов попадаешь. Наплакалась, верно, и твоя Ксантупа Немало по поводу постного супа, В котором — признайся — хоть разок Попался ли ей золотой глазок? Ну, успокойся. Хотя, ей-богу, - Мне и предписано очень строго Всех, причастных так иль иначе К философии, тем паче — Еще к немецкой, безбожной вашей, С позором гнать отсюда взашей, — Но ты попала на торжество, На день рожденья моего, Как я сказал. И не хочется что-то Тебя прогонять, — сейчас ворота Тебе отопру... Живей — ступай!... Теперь, счастливица, гуляй С утра до вечера по чудесным Алмазным мостовым небесным, Фланируй себе, мечтай, наслаждайся, Но только — помни: не занимайся Тут философией, — хуже огня! Скомпрометируешь страшно меня. Чу! Ангелы ноют. На лике Изобрази восторг великий. А если услышишь архангела пенье, То вся превратись в благоговенье. Скажи: «От такого сопрано — с ума Сошла бы и Малибран сама!» А если поет херувим, серафим, То поусердней хлопай им, Сравнивай их с синьором Рубини, И с Марио, и с Тамбурини. Не забудь величать их «eccelence»,1 Не преминь преклонить коленце. Попробуйте, в душу певцу залезьте, — Он и на небе чувствителен к лести! Впрочем, и сам дирижер вселенной Любит внимать, говоря откровенно, Как хвалят его, господа бога, Как славословят его премного И как звенит псалом ему В густейшем ладанном дыму. Не забывай меня. А надоест Тебе вся роскошь небесных мест, — Прошу ко мне — сыграем в карты, В любые игры, вплоть до азартных: В «ландскнехта», в «фараона»... Ну, И выпьем... Только, entre nous,2 Запомни: если мимоходом Бог тебя спросит, откуда ты родом, И не Берлина ли ты уроженка, Скажи лучше — мюнхенка или венка». 1 Ваши сиятельства (ит.) 2 Между нами (фр.)