Зотая поэзия. Литературный портал
Древний Мир
Поэты эпохи Возраждения
Европейская классика
Восточния поэзия
Японская поэзия


Анри-Огюст Барбье

 
 

Котел


Есть дьявольский котел, известный всей вселенной Под кличкою Париж; в нем прозябает, пленный, Дух пота и паров, как в каменном мешке; Ведут булыжники гигантские к реке, И, трижды стянутый водой землисто-гнойной, Чудовищный вулкан, чей кратер беспокойный Угрюмо курится, - утроба, чей удел - Служить помойкою для жульнических дел, Копить их и потом, внезапно извергая, Мир грязью затоплять - от края и до края. Там, в этом омуте, израненной пятой Ступает в редкий час луч солнца испитой; Там - грохоты и гул, как жирной пены клочья, Над переулками вскипают днем и ночью; Там - отменен покой; там, с временем в родстве, Мозг напрягается, подобно тетиве; Распутство там людей глотает алчной пастью, Никто в предсмертный час не тянется к причастью, Затем, что храмы там стоят лишь для того, Чтоб знали: некогда сияло божество! И столько алтарей разрушилось прогнивших, И столько звезд зашло, свой круг не завершивших, И столько идолов переменилось там, И столько доблестей отправилось к чертям, И столько колесниц промчалось, пыль раскинув, И столько в дураках осталось властелинов, И призрак мятежа, внушая тайный страх, Там столько раз мелькал в кровавых облаках, Что люди под конец пустились жить вслепую, Одну лишь зная страсть, - лишь золота взыскуя. О, горе! Навсегда тропинка заросла К воспоминаниям о взрывах без числа, О культах изгнанных и о растленных нравах, О тронах средь песков и в неприступных травах, - Короче, ко всему, что яростной ногой Втоптало время в пыль; оно, бегун лихой, - Промчавшись но земле, смело неумолимо Ту свалку, что звалась когда-то славой Рима, И вот, через века, такая ж перед ним Клоака мерзкая, какой был дряхлый Рим. Все та же бестолочь: пройдохи всякой масти, Руками грязными тянущиеся к власти; Все тот же пожилой, безжизненный сенат, Все тот же интриган, все тот же плутократ, Все те ж - священников обиды и обманы, И жажда к зрелищам, пьянящим неустанно, И, жертвы пошлые скучающих повес. Все те же полчища кокоток и метресс; Но за Италией - никто ведь не отымет - Два преимущества: Гармония и Климат. А племя парижан блуждает, как в лесу; Тщедушное, с лицом желтее старых су, Оно мне кажется подростком неизменным, Которого зовут в предместиях гаменом; О, эти сорванцы, что на стене тайком Выводят надписи похабные мелком, Почтенных буржуа пугают карманьолой, Бесчинство - их пароль; их лозунг - свист веселый; Они подставили всем прихотям судьбы Печатью Каина отмеченные лбы. И все ж никто из них не оказался трусом; Они бросались в бой, подобно седоусым; В пороховом чаду и сквозь картечный град Шли - с песней, с шуткою на жерла канонад И падали, крича: "Да здравствует свобода!" Но отпылал мятеж, - их силе нет исхода, И вот - согражданам выносят напоказ Тот пламень, что еще в их душах не погас, И, с копотью на лбу, готовы чем попало С размаху запустить в витрины и в порталы. О племя парижан, чьи рождены сердца, Чтоб двигать яростью железа и свинца; Ты - море грозное, чьи голоса для тронов Звучат как приговор; ты - вал, что, небо тронув, Пробушевал три дня и тут же изнемог; О племя, ты несешь и доблесть и порядок, Чудовищный состав, где растворились грани Геройства юного и зрелых злодеяний; О племя, что и в смерть шагает не скорбя; Мир восхищен тобой, но не поймет тебя! Есть дьявольский котел, известный всей вселенной Под кличкою Париж; в нем прозябает, пленный, Дух пота и паров, как в каменном мешке; Ведут булыжники гигантские к реке, И, трижды стянутый водой землисто-гнойной, Чудовищный вулкан, чей кратер беспокойный Угрюмо курится, - утроба, чей удел - Служить помойкою для жульнических дел, Копить их и потом, внезапно извергая, Мир грязью затоплять - от края и до края. Перевод - Д. Бродского